Современная проза

Нельзя однозначно интерпретировать ни одно событие. Иногда нельзя ограничиться и одной-двумя интерпретациями, даже погрузившись в мнения и видения других людей. Многослойность, многозначность — в этом можно утонуть, не обретя достойной опоры.

Открытое до срока, будущее еще не дозрело и поэтому развилось лишь на несколько лет вперед.

Три времени и множество снов — смешать, но не взбалтывать.
Петрович создал немыслимое по красоте и эпичности полотно. С первых строк погружаешься в мир, населенный живыми ветрами, осязаемыми звуками, притворившимися шапкой или другим предметом одежды мифическими существами.
Строго говоря, перед нами открываются несколько времен и глобальных событий: Четвёртый крестовый поход (XIII век), осада церкви Святого Спаса в Жиче — наступление болгаров и куманов (тоже XIII век, но позже), отзвуки Балканской войны 90-х. Уже три реальности, три яви, а сколько еще вплетено в них нитей сна! Это не последовательное изложение, это яркие сильные мазки на общей картине — не реальной, а метафизической, которая существует сразу в нескольких измерениях, приобретая немыслимые изломы.
Впечатляющее количество признаков чудесной реальности, сиречь магического реализма, присутствует в романе. Пожалуй, мои любимые истории об окнах и ветрах.
Четыре окна, четыре времени: в одно видно настоящее, в другое - настоящее, но не здесь, а далеко. В третьем - будущее, в четвертом - прошлое. Но открывать их надлежит по строго определенному порядку и в определенное время. Окна притвора церкви Святого Спаса в Жиче, которая вместе со всем монастырским хозяйством успешно воспарила на десятки сажней, чтобы не даться врагу.
Повелитель ветров — болгарский царь Калоян; ветры все как один своенравные, служат князю для разнообразных целей, отнюдь не всегда созидательных. Например,

седьмой ветер Калояна звался Разбойник. Худшей напасти было не сыскать не только в окрестностях Тырнова, но и в ста днях хода от него в любую сторону. Разбойник врывался в соседние страны, захватывал все, что ему нравилось, возвращался в Тырново и всегда вытряхивал перед Калояном богатейшую добычу.

Структура романа тоже напрямую взаимодействует со временем и придает ему особый символизм: 40 дней осады, 40 глав, названные по чинам ангельской иерархии - от серафимов до ангелов, 40 дней до Вознесения Христа.
Особое место в книге занимают сны. Богдан, зачатый и выношенный во сне, материализуется в реальности только 7 веков спустя. Ясно, что судьба его будет необычной: он, как никто другой, знает и понимает птиц и время. В снах здесь полноценно живут — может, даже получше и поинтереснее, чем наяву. Дороги, начавшиеся во сне, приводят в явь и снова ныряют в сон. Обозначена даже некая структура сна: в нем есть особые перекрестки, где можно встретить постоянных жителей снов или других людей — иногда таких же сновидцев, иногда тех, кто покинул реальность насовсем. Сны можно даже украсть.
(Это, кажется, непременный атрибут балканского — и не только (Джонатан Кэррол) — магического реализма: захватывающие отношения со снами и у героев Милорада Павича.)

– Точно известно, что только хороший сон может быть истинным противовесом телесному и всякому другому весу человека! Приблизительно двадцать ок людской яви равно одному-единственному драму сна! — в нескольких словах объяснил он соотношение, на котором основывается древняя тайна существования.

И все же, как бы ни хотелось иного, за красотой и метафоричностью слога Петровича скрывается суровая реальность. На фоне войн, необходимости как-то выживать, противостоять алчным замыслам царей и дожей, особенно выделяются судьбы удивительных людей и подвиги веры. Поразили Филиппа, жена василевса Ласкариса, сын ее Богдан - ищущий окна, сильный в своей вере Сава и Дивна, жена Богдана, снова выносившая дитя — то ли во сне, то ли наяву... Но роман столь многогранен, что, боюсь, я не осознала всей множественности смыслов, вложенных в него. Зато удалось найти близкое, милое сердцу, что-то своё, вдохновляющее.

P.S. Одна из немногих книг, с первых страниц которую хочется растащить на цитаты. Большей частью потому, что фразы завернуты невероятно, или потому, что придумано — история, деталь, объяснение — так же восхитительно.

Ее платья приезжали к ней из Парижа — в одном сундуке они сами, в другом их шелест, а в третьем вздохи молодых людей, которые и приличествуют в таких случаях.