Современная проза

Роман Канниггема написан при помощи принципа монтажа. Это композиция из нескольких текстов, представляющих собой рассказы нескольких персонажей об одних и тех же событиях. Роман словно пишется на глазах читателя. Такая эстетика позволяет создать иллюзию наблюдения самого процесса письма.

В романе соблюдается принцип линейности времени – сюжет движется от детства героев к их взрослению и становлению как личностей. Много говорится о музыке, которая играет в тот или иной момент прошлого, о котором рассказывают нарраторы.

Можно было бы составить своеобразный soundtrack к книге – здесь интересная задумка, найти новую плоскость для письма, дополнить знаки на бумаге музыкой, расширить пределы романа, вывести его за границы однообразного традиционного текста.

Роман можно было бы сравнить с античной трагедией, если бы поэтика Каннигема оставалась в русле репрессивной этики прошлого с его культивированием чувства вины. Нет недостижимого идеала Отца или Судьбы, или Порядка, перед которым поклоняешься и стремишься занять его место, унижая самого себя за то, что ты недостоин этого места.

Но тут совсем другое дело. Нет хищных античных и христианских богов, мстящих людям, нет понятия о беспредельном Роке, с которым единственное, что можно сделать – это вступить в схватку, заранее бессмысленную и безнадежную.

Антично-христианская этика – это переживание своего поражения перед Великим Порядком. Это — мысленная постановка себя на место Великого Судьи, постоянное наблюдение за самим собой – рабом Божим, рабом человеческих условностей, — с точки зрения господина, с точки зрения, где эти условности делаются Вечными Ценностями.

Каннигем работает уже в этике, где есть только свершившиеся факты, а не «раскаяние» и созерцание собственных мучений и обозначаемое как «добродетельность». Здесь отсутствует resentment – переживание своей слабости как силы: я осознаю свою «греховность» и поэтому я – моральный.

Взмен этому – свобода – никто не прячется в параноидальные мифы о долге перед Богом и грехе, нет тотального страха и жизни в клозете патриархальности. Нет переживания этой боязни открытого пространства как «судьбы» и «вечных ценностей». Есть переживание истории, обращенность к новому.

Нет тотальной озабоченности прошлым: можно вспомнить «Мух» Сартра где прекрасно показана репрессивная машина памяти, прошлого, мертвого. И мать одного из главных героев расцветает в новом браке после смерти своего мужа, и прах этого умершего мужа и отца – уже не имеет никакого смысла. Нет тысячелетнего проклятия и довлеющих над человеком иудео-христанства и античности, преклонения перед мертвым.