Приключения

«Великий Гектор стрелами убит.

Его душа плывет по темным водам,

шуршат кусты и гаснут облака,

вдали невнятно плачет Андромаха.»

И. Бродский, 1961

Что можно сказать об «Илиаде», этом архетипе европейской литературы, после всего того, что уже было сказано за прошедшие века? Никакие слова восхищения не будут достаточными. Поистине удивительно то, что уже тысячелетия(!) «Илиада» существует не только как литературный памятник (по словам известного итальянского писателя, драматурга и критика А. Барикко «Илиада – памятник войне»), но и как живое произведение, оказывая неизгладимое впечатление на читателя. Очевидно, что этого не могло бы быть, не содержи «Илиада» непреходящие, исконные человеческие ценности. Но почему это так? Может быть, дело в том, что в гомеровском эпосе наиболее ярко обнажены «вечные» человеческие чувства: гнев, страх, любовь и ненависть, сострадание, тщеславие и т.д. А точнее, здесь как бы зафиксирован переход, формирование чувств из архаической психики, где они были объединены с ощущениями и рациональным началом, а также формирование основ этики и морали – категорий, характерных уже для достаточно развитого социума последующих эпох. Это обстоятельство придает отдельным персонажам поэмы статус символов. В самом деле, к героям «Илиады» неприменимо еще в полной мере понятие нравственности, они находятся как бы вне понятий добра и зла. Если кто-то из них храбр, то эта доблесть еще не совсем принадлежит ему, но является даром богов. Впрочем, олимпийские боги превосходят людей могуществом, но не мудростью или чем-либо иным. С другой стороны, герои древности возвеличиваются тем, что они почти равны богам. Например, боевая ярость Ахилла сдерживается лишь речным божеством, человеческие страсти неукротимы как стихия. Всё это придает миру «Илиады» совершенно особую атмосферу — «сказочную» и реалистичную одновременно.

Было бы бессмысленно обсуждать вопрос о том, кто более прав в войне, троянцы или ахейцы. Хотя мои симпатии на стороне защитников, а не завоевателей, для Гомера это, по-видимому, не так. Он часто использует эпитет «благородный» (правда, речь идет о переводе Н. Гнедича) для тех, кто по современным понятиям является просто разбойником и садистом, жестоким фанатиком. Естественно, что первый среди них Ахилл, приносящий человеческие жертвы. Причем эти жертвы Ахиллес приносит не какому-либо божеству, но лишь собственной ярости и горю по убитому другу Патроклу. Таким образом, Ахиллес не только великий воин, но и великий палач. (Согласно итальянскому интерпретатору А. Барикко, Ахиллес – верховный жрец религии войны.) Натурализм батальных сцен производит впечатление, особенно борьба за трупы и надругательство над мертвым телом врага. Но у этих «разбойников» есть то, что нечасто встречается в современном «мозаичном» мире, это «цельность натуры», неколебимая убежденность в значимости собственной жизни. Мелочность им не свойственна. С одной стороны им ведомы и любовь к ближнему, и дружба, и «высокие чувства», а с другой — они, иной раз, почти людоеды. Дело тут не только в законах эпического жанра, но и в сознательном утверждении некоего идеала. Вероятно, ценность «Илиады» и в том, что в ней достоверно изображен по-настоящему иной мир (не авторская фантазия), мир иной исторической эпохи и имманентного мифологического сознания, проникающего всё бытие. В то время как позднее многие авторы воспользовались лишь внешней канвой и «атрибутикой» античности и предшествующих эпох, превращенными в бутафорию. Непосредственно своим сюжетом Гомер вдохновлял в дохновляет «классиков и современников». Можно вспомнить, к примеру, стихотворение В.А. Жуковского «Ахилл», эссе Х.Л. Борхеса «Четыре цикла» и т.д. и т.п. И сколь велика вообще литература по гомероведению!

Среди эпических деяний и титанических страстей поэмы встречаем такие строки:

«Рек – и сына обнять устремился блистательный Гектор;

Но младенец назад, пышноризой кормилицы к лону

С криком припал, устрашася любезного отчего вида,

Яркою медью испуган и гребнем косматовласатым,

Видя ужасно его закачавшимся сверху шелома.

Сладко любезный родитель и нежная мать улыбнулись».

Удивителен запечатленный здесь переход от героического эпоса к лирической зарисовке. Не правда ли, эта сцена словно бесконечно повторяется и в истории и в искусстве, отличаясь лишь «костюмными» элементами. Невероятная глубина художественного обобщения то и дело проступает в строфах «Илиады». Вообще, эта глава (Песнь шестая, «Свидание Гектора с Андромахой») наиболее близка, как мне кажется, драматическому стилю в его современном понимании. Гектор именуется и «блистательным», и «божественным», и «великим». Даже само его имя звучит как-то отрывисто и гордо, что немаловажно для поэзии, пусть даже и эпической. Пожалуй, он и в самом деле наиболее «положительный» персонаж поэмы, наравне с ликийским царем Сарпедоном. Он вынужден защищать свою родину, не чувствуя, как будто, призвания к войне. Кажется, Гектору единственному из вождей, не Агамемнону и, тем более, не Ахиллесу, свойственно чувство ответственности перед своим народом. И это его личное качество, а не дар переменчивых богов. Закономерно, что смерть Гектора, горе Приама, Гекубы, Андромахи и всех троянцев – наиболее драматичные сцены великой поэмы. Гектор, однако, является довольно-таки наивным военачальником, который в конце концов теряет всё. Сочувствие знакомо Гомеру — человеку, в отличие от богов-олимпийцев. А по отношению к Пелиду наряду с восхвалениями в голосе Гомера явственно слышится неприятие, когда тот в своей ярости теряет уже человеческий облик. В «Илиаде», как мне кажется, ЧЕЛОВЕК начинает смутно осознавать, что ему даны силы, способные противостоять РОКУ, судьбе, собственным инстинктам, хотя он и будет вечно испытывать сомнение в себе.

Вероятно, хорошо было бы прочесть Гомера в оригинале… Но и перевод Гнедича, многократно подвергавшийся критике как «устаревший», представляется мне без всякого сомнения достойным оригинала. Ведь необходимо было не только передать читателю смысл поэмы, но и, по возможности, воспроизвести средствами русского языка древнегреческий стихотворный размер и ритм. В своем эссе «Путь к Гомеру » переводчик С. Маркиш написал верные, я полагаю, слова: «Русский перевод «Илиады», выполненный Н. И. Гнедичем около полутораста лет назад, как нельзя вернее воспроизводит отчужденность эпического языка, его приподнятость надо всем обыденным, его древность». Перевод В. Вересаева, по-видимому, формально более адекватен современному русскому языку, но его я пока не касался. К тому же он не вполне самостоятелен. (Кстати, слова Вересаева: «Перевод Гнедича — один из лучших в мировой литературе переводов «Илиады». Он ярко передает мужественный и жизнерадостный дух подлинника, полон того внутреннего движения, пафоса и энергии, которыми дышит поэма».) И в собственно поэтическом смысле «Илиада» великолепна. Мир, рисуемый Гомером, с первых строк захватывает своей осязаемостью, вещностью. Хочу заметить, что, на мой взгляд, мрачная и торжественная «Илиада» лучше, эмоционально сильнее воспринимается посредством аудио-воспроизведения (в профессиональном исполнении), чем с листа. Возможно, это более соответствует эпохе синкретического искусства, времени написания поэмы. На примере «Илиады» еще раз убеждаешься, что чтение мировой классики весьма полезно для пополнения словарного запаса, если не активного, то пассивного во всяком случае :). Для человека с воображением «Илиада», как уникальное явление мировой культуры, достойна не восхищения, но, скорее, благоговения и удивления.